lera_komor (lera_komor) wrote,
lera_komor
lera_komor

Categories:

ВАСИЛИЙ АКСЕНОВ. СУДЬБА БЕЗ СУЕТЫ

 

    Автор: Александр Казакевич
ВАСИЛИЙ АКСЕНОВ. СУДЬБА БЕЗ СУЕТЫ.
 

Василий Аксенов сорвал мне прекрасный вечер. И сохранил жизнь. Я никогда не встречался с ним до его презентации книг в одном из столичных книжных. Мне нужно было интервью, а пришлось ждать, пока Василий Павлович выступит, потом ответит на вопросы читателей, потом подпишет им книги и только после этого, возможно, ответит на мои вопросы. А у меня не было времени. У меня в сумке лежали пригласительные на премьеру в кинотеатр «Пушкинский» и большие планы кроме кино.

И все тянулось долго. Василий Аксенов вообще никогда не суетился, казалось, он смаковал каждое свое действие. Наверное, я ждал часа четыре, прежде чем он освободился от всех обязательств и поговорил со мной. Подарил два красиво изданных тома своих книг «Апельсины из Марокко» и «Московскую сагу». Подписал их, поставил дату и время. И почему-то на одной из них написал свой домашний телефон.  А я грустно смотрел на внушительный размер этих томов и думал, как мне с ними сейчас лететь через весь центр к кинотеатру? Но когда вроде бы все завершилось и я мчался с аксеновскими подарками на премьеру, пришло сообщение из редакции с просьбой вернуться и пригласить Василия Павловича на прямое включение для вечерних новостей. Это была катастрофа. Это означало, что пригласительные я могу выкинуть в ближайшую урну. Нам надо было провести в ожидании около четырех часов. В какой-то комнатке книжного магазина мы пили чай и, как я сейчас понимаю, говорили исключительно о каких-то пустяках. С Аксеновым!!!! О такой встрече мечтали тысячи людей! Через час к нему подъехала Зоя Богуславская и теперь чаепитие было на троих. В шесть часов вечера включили новости. Там передавали об ужасном взрыве в Москве, который прогремел в 17.35 в подземном переходе в районе кинотеатра «Пушкинский». Мой сеанс начинался в 18.00. Из книжного магазина я выходил примерно в десять минут шестого. И у меня были все шансы попасть в эпицентр взрыва. С тех пор наши отношения с Аксеновым переросли в иную, уже не профессиональную, а человеческую плоскость. Он всегда помнил, что встрече с ним я обязан своей жизнью. И ему это нравилось. Он никогда не отказывал мне в интервью, рассказывал какие-то невероятные  фрагменты своей судьбы. Я смотрел на него с восхищением. Мне нравилась стилистика его жизни - красивая, уверенная, сильная. Последняя встреча у нас была в декабре, а 15 января у его дома, у высотки на Котельнической набережной, ему стало плохо. Аксенов потерял сознание, находясь за рулем, когда еще машина была на ходу. Потом были милиционеры, которые пытались вспомнить, почему эта фамилия им кажется какой-то знакомой, дежурная бригада скорой помощи, больница имени Склифосовского.  Был переполох в среде интеллигенции, и всю ночь Москва перезванивалась:  с Васей – беда! Какие-то тромбы что-то там закупорили. Из-за медлительности врачей Аксенов впал в кому. 

 

Врачи говорили, что выбраться из этого состояния не получалось никому. Но вся жизнь Василия Аксенова была настолько необычной, что всем вокруг казалось: случиться что-то невероятное, и он снова будет с нами. Ведь он с самого начала жил с осознанием смертного приговора, поэтому, может быть, умел так мощно ценить жизнь. 

Двадцатый век, безусловно насмотрелся разных судеб, но судьба Аксенова была вне конкуренции: 

Свой первый человеческий юбилей – пять лет маленький Вася Аксенов встретил в камере предварительного заключения. И это только первый его излом. И первая трагедия в жизни самого любимого ребенка из элитной партийной семьи Казани, где отец, Павел Васильевич Аксенов, был председателем казанского горсовета и членом бюро обкома, а мать - Евгения Семёновна Гинзбург, работала преподавателем в Казанском педагогическом институте, затем — заведующей отделом культуры газеты «Красная Татария».

Мать приговорили к 10 годам тюремного заключения, отца — к высшей мере наказания, которая потом была заменена на 15 лет лишения свободы. 

В пять лет он знал точно, как должна сложиться его жизнь: после ареста родителей его ждал только детский дом для детей заключенных, потом колония для подростков, и по этой же схеме жизни, которую государство уготовила детям врагов народов,  его ждал настоящий  арест. И  настоящий срок. Могли  расстрелять. 

Поэтому в пять лет маленький Вася хорошо знал, что у него впереди 15 лет жизни,  и он должен выжить. Если случалось что-то плохое – это так и должно быть. Хорошее воспринималось как чудо.  Это нормально, что его не отдали бабушке:  детей врагов народ бабушки воспитывать не имеют права. Но это чудо что через год, в 38-м, его разыскал в Костромском детском доме родной дядя и забрал к себе.

В 20 лет он ждал совсем другого «завтра». Учился на медика, потому что врачи легче выживают на зоне. Ждал запрограммированного властью ареста. Но у судьбы на него были другие планы.

В 60-м, когда в журнале «Юность» напечатали его первую повесть «Коллеги» только об этом и было разговоров! Ведь сколько было вокруг писателей! Но в журнале «Юность» печатались единицы. Когда там вышли его рассказы, а потом повесть «Коллеги»,  вокруг шептались, что ему просто повезло, что главный  редактор журнала Валентин Катаев напечатал его из-за одной только строчки: «Стоячие воды канала были похожи на запыленную крышку рояля». 

Ему не повезло. Это был его звездный билет. 

Свою первую крупную вещь «Коллеги» сам Василий Павлович не любил… Считаел, что там слишком  много социалистического реализма. Но читатели «Юности» увидели не это. Своим шестым чувством они уловили там дух настоящей свободы, то, что будет определять время. Именно после «Коллег» впервые прозвучало в адрес молодой литературы – «шестидесятники». И среди шестидесятников первым был Аксенов, который уже задорно выложил Катаеву на редакторский стол свою новую «вещицу» - «Звездный билет» - уже без всякого соцреализма. Там были только молодость, любовь к жизни и столько той самой свободы, сколько советскому человеку было даже страшно представить. 

Эту «Юность» давали друг другу почитать «только на одну ночь». Вся Москва в метро читала Аксенова, а он стал  самым модным, самый стильным, как бы сейчас сказали, самым актуальным персонажем своего времени. У него появился первый твидовый пиджак, первые джинсы-клешь и его без разговоров пускали в ресторан дома Литераторов! В какой-то момент друзьям начинает казаться, что свой звездный билет он может просто пропить-прогулять!

От загульного марафона Аксенова спасает только письменный стол.    Он очень много пишет, и ему нравится работать. Каждый год он старается выпускать по одной крупной вещи «Пора мой друг пора», «Апельсины из Марокко». 

Ему 40 когда все это останавливается.

 В начале 70 его запрещают в первый раз. Роман «Ожог» - слишком смело написан даже для Аксенова. И еще там слишком много личного. Василий Павлович растерян – это самая лучшая, самая джазовая его вещь. Роман печатают за границей. В СССР он сразу же становится книгой нон грата. И это только первое предупреждение. Василий Павлович все сразу понимает: он по-прежнему, как и в пять лет, как в двадцать – все такой же чужак  для этой идеологии. Оттепель  была еще позволительна, как никому не мешает легкое весеннее солнышко, а вот «ожог» - это уже слишком. Столько огня не заказывали.

Когда он  заканчивает «Остров Крым», то уже понимает, что такую революционную импровизацию его соотечественники никогда не прочитают. У него  начинаются взрослые отношения с властью. Стиляги, твидовые пиджаки, смелые речи – за все теперь приходится отвечать. Он теперь «ненародный» и «антисоветский». Он против танков в Чехословакии, он заступается за Солженицына. Теперь он идейный враг. Для широкой публики Аксенова больше нет. В 1979 году Аксенова исключают из Союза Писателей и Союза кинематографистов СССР.  Он ждет ареста. Когда по недосмотру его отпустили в командировку кинематографистов в Аргентину, Аксенов с профессиональным спокойствием  положил в чемодан сухари, на случай, если его арестуют в аэропорту. 

На кремлевской встрече  Хрущева с интеллигенцией, случилась мощная, ставшая легендарной,  провокация против Аксенова с Вознесенским. Это была очень неприятная история, связанная с польской активисткой и писательницей Вандой Василевской, которая там высказалась, что «польские товарищи ей очень жаловались, что вот некоторые советские молодые писатели мешают братской Польше строить социализм», на что, естественно, Никита Сергеевич сказал: «Кто?». Ванда Василевская изобразила из себя невинную девочку и сказала: «Ну, вы знаете, я бы не хотела бы говорить бы». На что Никита, озверев уже, сказал: «И не надо». Ванда Василевская, потупив глазки, сказала: «Аксенов и Вознесенский». Ну, естественно,  вытащили Вознесенского на трибуну. У Андрея Андреевича была такая фраза: «Я, как и мой учитель Маяковский, не член партии». Вот эта первая фраза вызвала этот бунт. Следом на трибуну вызвали и Аксенова. Аксенов навсегда запомнил этот истошный крик руководителя государства на весь зал: «А ну-ка, выйди! Выйди, выйди, выйди! Выйди ты, Аксенов, давай». По счастью, он сам рассказывал про этот ужас: «Хрущев кричит: «Ну, что вы тут нам мстите за своего отца?». А я ему сказал: «Мой отец жив, Никита Сергеевич». И я помню, что он вздрогнул. «Как жив? Как жив?, - он начал бормотать. - Как это он жив?». И в это время я сказал, - а я стоял на трибуне, - я сказал: «Он реабилитирован, и мы эту радость для всей нашей семьи связываем с вашим именем, Никита Сергеевич». Вот так я сказал. Тогда он завопил: «Так что же вы?!». Вот только мата не хватало, вот только казалось, что сейчас он выскажется».

Как и у Вознесенского, у Аксенова после Кремля был буфет ЦДЛ, Гладилин вспоминал, как после позорного собрания  он шел совершенно с белым лицом, никого не узнавая, не видя ничего. «Я его взял за руку, подвел к стойке буфета - тогда это был, тогда все, значит, обитали в Пестром зале, сказал буфетчице, чтобы налила вот большой фужер коньяку, значит, и так тихонько-тихонько в него влил. И вот после этого он так немножечко ожил, и первые слова его были такие: «Толька, всё кончено. Полный разгром. Теперь всех передушат. Всё, всё кончено. Всех передушат».

А потом случился альманах без цензуры «Метрополь». Им казалось, что в этом ничего такого нет: выпустить журнал без цензуры. Только для своих. Чтоб  хотя бы самиздатом напечатать то хорошее, от чего отмахиваются издатели и главные редакторы. Они выпустили всего один номер журнала «Метрополь». Говорят, что было только 12 экземпляров.  Аксенов, Ерофеев, Ахмадулина, Битов, Попов, Искандер, первая и единственная прижизненная публикация  Высоцкого… Скандал был громкий, предполагалось, что его организовали спецслужбы, но вероятнее всего несколько чиновников от литературы таким образом просто делали свою карьеру, с позором разрушая судьбы своих молодых и талантливых коллег.

В июле 1980 года он пришел в квартиру к Белле Ахмадулиной, когда она писала стихотворение «Я вышла в сад» и объявил: Белка, я уезжаю. Это стихотворение так до сих и публикуется с оборванной строкой. 

Прощались в мастерской Бориса Мессерера. Все понимали: с отъездом Васи в их жизни тоже многое поменяется. Потом уехал Владимир Войнович. Ахмадулину вынудили покинуть Москву. Она переехала в Тарусу. 

 Советского гражданства Аксенова и его жену Майю лишат без предупреждения, когда он уже будет за границей.    

 80-й год стал самым страшным годом для шестидесятников.

В том же 80-м пришла новость, что больше нет Высоцкого.  Белла Ахмадулина, которую он называл своей сестрой,  в тот день, наплевав на прослушку, набрала его номер телефона чтобы сказать, что Володи больше нет. И они плакали в голос. 

Наступили 24 года совсем другой жизни, о которой Аксенов даже не подозревал. Ему с женой после лишения советского гражданства предложили поселиться в вашингтонском городке университета Джорджа Мейсона  и преподавать русскую литературу. Это было так необычно: ему казалось, что вот сейчас, здесь его окружают люди из чеховских пьес, интеллигенты из 19 века. К этому надо было привыкнуть: он солидный профессор, вокруг него интеллектуальная элита Америки и та спокойная жизнь, которую он, казалось, всегда отвергал.   Вся  география доступна ему. Вся кроме одной страны. Только туда не вели его дороги. 

Впервые после девяти лет эмиграции Аксёнов посетил СССР в 1989 году по приглашению американского посла Мэтлока. В 1990 году ему возвращают советское гражданство. 

И вот об очередной годовщине возвращенного гражданства я тогда и пришел поговорить с Аксеновым в книжный магазин, чем сохранил свою жизнь от взрыва в подземном переходе к кинотеатру «Пушкинский». 

Он вернется «насовсем» в 2004-м. Уже другим человеком. Былой компании предпочитал семью или одиночество. Пирушкам – работу. Выпивке – пробежки по утрам. Ему странно прийти в книжный магазин и увидеть в продаже свои книги. Ему странно получать премии, которых у него никогда не было до этого. Ему странно возглавлять «Букер». При этом в нем живет еще одно беспокойное чувство, что здесь, дома, теперь он заграничный чудак. Он по-прежнему недостаточно свой. 

Неожиданно для всех он  затевает для  себя другую эмиграцию – добровольную, но с романтическим оттенком: маленький домик во Французском курорте Биарицц. Там не звонит с утра до вечера телефон. Там только жена, его литературный агент и любимая собака по кличке Пушкин. Он раньше всех просыпает в доме, выпивает большую кружку черного чая и уезжает к океану. После пробежки возвращается, чтобы поработать. Не меньше страницы текста. Это его самый минимум.

А Аксенова все чаще спрашивали — а почему ты не напишешь книгу или сценарий про себя? О таком киноромане мечтают режиссеры.   А он только отмахивался: мемуары не мой жанр. Тем более, что вокруг  так много сюжетов!  «Москва-ква-ква» – одна из последних его книг. Такая дразнилка для интеллигентов и альтернативная история двадцатого века. Там главный герой – реальный дом Аксенова – высотка на Котельнической набережной.

Римское написание двадцатого века Аксенов переложил по-своему: век Ха-ха. Его спрашивали: что в нем смешного? А он отвечал: а когда еще случались такие повороты судьбы? Возьмите пример моей судьбы! Чтобы я сын врагов народа сегодня жил в главной высотке страны? Фактически в доме, который символизирует советскую власть! Этого не должно было случиться! Но кто-то усмехнулся наверху – и все нарушилось. Он брал своих гостей за руку  и подводил к окну в своей квартире – показать надпись на стекле, которую он сам недавно обнаружил! Послание ему   из тех страшных пятидесятых, послание от этого самого века «ха-ха»! На стекле было нацарапано: «Строили заключенные».

В московском театре «Современник» больше 25  лет идет спектакль «Крутой маршрут».  Он идет на этой сцене с 1989 года. Это спектакль  автобиография. Это сталинское время, репрессии, пытки. Это рассказ о мире, в котором убивали даже надежду. Пьесу «Крутой маршрут» написал не Василий Аксенов. Ее написала его мать, Евгения Гинзбург. Повесть  автобиографическая. Главную героиню играет актриса театра Марина Неелова. Аксенов не мог помочь актрисе своими воспоминаниями о матери в те годы: «Я ее помню плохо. Были только  смутные воспоминания нежности и счастья.»

 После ее ареста матери он  встретился с ней, когда ему было уже 16 лет. И вот он уже взрослый мужчина приходит на этот спектакль. И он забывает, что на сцене - актриса, а не его мать. И когда на первом допросе Неелова кричит: Где мои дети?!! Он  чуть не упал в обморок тогда. Он чуть не закричал ей из зрительного зала: Мама!

Он успеет своей матери перед самой ее смертью сделать сумасшедший подарок – показать ей Европу  и главное - Париж.  Она читала  в подлинниках на немецком и французском, а теперь она могла общаться на этих языках,  увидеть шедевры мирового искусства, которыми она восхищалась по репродукциям. Аксенова поразило, что его мать после возвращения из ссылки сохранила черты терпимости к человеческим слабостям, любовь и интерес к жизни, очарованность природой. Он привез ее в мир высокого искусства,  который до этого жил только в ее воображении. 

 Евгения Семеновна к этому моменту была безнадежно тяжелобольным человеком.  У нее была та болезнь, от которой тогда не спасали, и это уже приобрело какую-то последнюю стадию. И было ясно, что вот этот подарок - это как бы, с одной стороны, прощание с ней, а с другой стороны, чтобы она испытала, чтобы она увидела, чтобы она насладилась.

 И Евгения Семеновна потом сказала: «Если в те вот самые страшные годы, самые страшные мои годы мне бы кто-то сказал, что бог мне дарует Париж, у меня была бы совсем другая жизнь, поверьте мне».

 

Незадолго перед комой Аксенова пригласили в Мраморный зал Центрального Дома Литераторов, туда, где когда-то их,  молодых опальных  писателей собрали вместе, чтобы вдарить им за «Метрополь». Он сидел на том же месте, как тогда, сорок лет назад. Судьба как бы закольцевала его сюжет. 

Наши общие друзья часто звонили в больницу, чтобы спросить о его состоянии,  в надежде на чудо. 

И такие чудеса, действительно, происходили.

 Однажды сиделка подняла трубку и сказала: «А мы тут чай поем с Василием Павловичем!» - оказалось, он ненадолго пришел в себя, буквально на несколько часов. 

И снова кома. Он так и не узнал о самоубийстве дочери за этот год, о скандалах и дележках в родном семействе. 

На подаренных в день нашей первой встречи двух тяжеленных томах «Апельсины из Марокко» и «Московская сага» сохранились его автограф, домашний телефон, дата и время.

Это мое время, которое длится благодаря Василию Павловичу.

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments