Category:

ЕВДОКИЯ РОСТОПЧИНА.

Автор - meserar. Это цитата этого сообщения

Вы вспомните меня когда-нибудь...

У Евдокии Ростопчиной сложилась удивительная судьба. В ее жизнь и
творчество по-дружески и просто вошли самые признанные гении русской
культуры XIX века. А ее собственный голос в искусстве зазвучал тогда,
когда все должно было умолкнуть — ведь писал Пушкин! И все же лучшие
произведения Ростопчиной не померкли на фоне яркой плеяды окружавших
имен и стали одним из истоков женской лирики в России.

Боюсь, боюсь!.. я не привыкла к счастью!
Всегда за радостью встречала горе я;
Всегда средь ясного, блистательного дня
Приготовлялась я к ненастью.

Боюсь, боюсь!.. Любимых грёз моих
Я недоверчиво увижу исполненье
И буду трепетать, чтоб бури дуновенье
Не разметало мигом их!

Боюсь, боюсь!.. Покуда думы были
Надеждой дальнею, я их могла забыть:
Теперь возможностью они меня пленили, -
Теперь мне их не пережить!..

Родилась Евдокия Сушкова - такова была ее девичья фамилия -4 января в 1811 году. Своей матери девочка почти не помнила — ей было около 6 лет, когда та умерла от чахотки. Отец находился в постоянных служебных разъездах, и девочка жила в семье родственников Пашковых.

Ее любили, баловали, не жалели денег на учителей и воспитателей, но свое сиротство
девочка чувствовала. Впечатлительная и чуткая ко всему окружающему, она
была спокойной и счастливой лишь в большом заросшем саду старой усадьбы
Пашковых на Чистых прудах.

Заросли сирени и лунные пятна на дорожках стали тем зачарованным царством, в тиши которого явились первые рифмы.
«В прозаически житейском семействе Пашковых, где она воспитывалась,
никто не занимался литературой. Евдокия Петровна начала писать стихи
скрытно от старших родных», — вспоминал ее брат С.П. Сушков.

Тогда Евдокии было лет 11—12. Потребность сочинять, изливать свои чувства
возникала и под наплывом детской жалости к себе, «мечтательному и хилому
ребенку», и под впечатлением московских пейзажей XIX века.

Как острейшее впечатление детства Ростопчина вспоминала грандиозную музыку
колокольного звона — благовеста, когда все сорок сороков заводили
разговор небесного с земным.

Девочку охватывала дрожь. Именно в эти моменты какой-то инстинкт толкал ее к карандашу и бумаге, и она изливала свой восторг.

">

Однажды поэт Вяземский взял у маленькой Сушковой исписанный листок. Показал поэту Дельвигу. Тот удивился. Стихи появились в печати. Правда, без фамилии автора. Быть может, Дельвиг думал: случайность, озарение, пришло и ушло. Евдокия же чувствовала: «удел таинственный мне что-то предвещало...».

С Евдокией подружился, прозвав ее кратко и ласково - Додо, подросток с сумрачными глазами. Это был Лермонтов. На одном из танцевальных вечеров ее из нарядной толпы молоденьких подружек выделил своим вниманием взрослый человек. Не танцевал - беседовал с ней серьезно и обстоятельно. Этот человек - Пушкин.

Жуковский, уже при жизни классик и верный друг Пушкина, после гибели поэта подарил Евдокии не заполненную Александром Сергеевичем тетрадь для стихов. «Книгу-сироту». Сказал, что верит - ей по силам заполнить ее стихами, достойными Пушкина. Она испугалась:

«...И мне сей дар! – мне, слабой,
недостойной,
Мой сердца духовник
пришел его вручить.
Мне песнью робкою,
неопытной, нестройной
Стих чудный Пушкина
велел он заменить!»

А потом мы услышим в ее стихах голос женщины, которую реальность заставляет очнуться от «снов любимых». И вот уже сердце тронул холодок первого разочарования. Еще не раз будут воскрешаться надежды. Еще не раз будет оплакиваться их смерть.

Взрослеет женщина. Взрослеет поэт. Взрослеют стихи. Незваный приход мудрости. Смирение перед неизбежным. И это правда: человек приходит в мир один? И горько плачет. И уходит - один. А на плач уже нету силы. «Мои мечты привыкли к думе погребальной...»

Всю свою не слишком долгую жизнь Евдокия Ростопчина писала Дневник Женщины. И за прошедшие полтора столетия ничто в нем не устарело, не исказилось, не стерлось. Он остался и останется Дневником Женщин самых разных поколений, наших прабабушек и тех, кому только предстоит явиться на этот свет, ибо, как ни различны наши судьбы, никому не дано перешагнуть за грани «вечного треугольника»: жизнь - любовь - смерть.

Странно, но Евдокия как будто «не заметила» своего превращения в Ростопчину, войдя в известное и богатое семейство. Звон свадебных колоколов ни единой строкой не отозвался в ее поэзии. Лишь через тридцать лет, вспоминая ту свадебную весну - «весну без соловья, весну без вдохновенья, весну без ландышей», спрятав себя под чужое имя, Ростопчина скажет:- «Она вошла в мужнин дом без заблуждений... но с твердою, благородною самоуверенностью, с намерением верно и свято исполнять свои обязанности,- уже не мечтая о любви, слишком невозможной, но готовая подарить мужу прямую и высокую дружбу».

Двоюродная сестра Ростопчиной вспоминала, что Евдокия перед свадьбой «за неделю до решения своей судьбы... с отчаянием говорила о своей пламенной и неизменной любви к другому».

Этот человек невидимкою прошел через всю жизнь поэтессы. Ее любовь
оказалась безответной? Или союз двух сердец не имел шансов свершиться?
Кто был избранником Додо? На эти вопросы нет и, наверное, уже не
найдется ответа

Когда б он был теперь со мною,
Наряд бы мой прельщал меня;
Но нет его!.. душа моя
Полна страданьем и тоскою.
Когда я сердце отдала,
Я быть кокеткой не умела,
Но он нашел что я мила.
Теперь пленять я б не хотела,
Что в красоте?.. здесь нет его!

Когда б он здесь был, я б желала
Блистать умом и остротой;
Но нет его - исчез ум мой,
Игривость резвая пропала,
Веселье взор мой не живит,
Воображенье охладело;
Душа и сердце - всё молчит!
Теперь блистать я б не хотела,
К чему мне ум?.. здесь нет его!
Февраль 1830, Москва

После свадьбы началась другая жизнь. Прощай, любимый сад, уединение, заветные книги... Их сменили развлечения, танцы, театры, поклонники. Уже не до поэзии. Зачем ей вся эта кутерьма? Она ответит сама, словно извиняясь перед своей Музой, испуганной ее тщеславными и мелкими утехами:

Средь пестрых
личностей, скользящих
вкруг меня,
На время личность
я свою уничтожаю,
Самосознание жестокое
теряю,
Свое тревожное
позабываю я...

Теперь она уже другая. Познавшая истинную тоску и истинную грусть. Собралась да и уехала в воронежское село со странным названием - Анна. На просторе, в старом доме со скрипящими половицами о многом передумала Евдокия. О том, что же это такое - ее замужество? Зачем? «…Живую в душную могилу... схоронили в двадцать лет...» Надо было покончить с обидами на себя ли молодую, вздумавшую обмануть сердце, или на судьбу, сводившую ее с великими, и разведшую с единственным.

Вы вспомните меня
когда-нибудь...
но поздно!
Когда в своих степях
далеко буду я,
Когда надолго мы,
навеки будем розно —
Тогда поймете вы
и вспомните меня!..

Три года Ростопчину не видели ни в Москве, ни в Петербурге: она не
появлялась в свете. До редакторов литературных журналов доходили лишь ее
письма с текстами новых стихов. Многие из них ходили в списках. Без
суеты, медленно, но верно Ростопчина завоевывала известность и среди
обыкновенных любителей изящной словесности, и среди известных ценителей.

Впечатления и переживания Ростопчиной выливались в удивительно легкие,
звучные строки. Недаром многие ее стихотворения были положены на музыку
Глинкой, Даргомыжским, А. Рубинштейном, Чайковским. Печатались ее стихи и
в песенниках.

Е. П. Ростопчина. Акварель П. Ф. Соколова. 1842—43.

Всех подкупала особая интонация, сердечность ее стихов. Они стали
появляться в журналах все чаще. Прочитав в «Московском наблюдателе»
стихотворение «Последний цветок», Вяземский, «первооткрыватель» таланта
Додо Сушковой, писал А.И. Тургеневу: «Каковы стихи? Ты думаешь,
Бенедиктов? Могли быть Жуковского, Пушкина, Баратынского; уж, верно, не
отказались бы они от них. И неужели не узнал ты голоса некогда Додо
Сушковой?.. Какое глубокое чувство, какая простота и сила в выражении и
между тем сколько женского!»

В том, что называется личной жизнью, казалось, все располагало к унынию и душевной усталости. Был нелюбимый муж. Крыша над головой их общего дома. Навсегда. Этого было не исправить. И была любовь. Незаконная, неблагословленная, грешная, осуждаемая, но любовь...

Слишком велико было искушение почувствовать себя влюбленной и любимой. Долгий и мучительный под конец роман связывал Ростопчину с Андреем Карамзиным.

Этот роман обсуждался в свете, но Ростопчина была безоглядной в своем
чувстве, хотя и понимала, что у него нет будущего. От этой связи она
родила двоих дочерей, которые воспитывались в Женеве и носили фамилию
Андреевы. Дальнейшее подтвердило справедливость предвидения Ростопчиной
«всегда за радостью встречала горе я».

Есть слова, ощущения, мысли, которые должны умереть вместе с человеком, не ведомые никому. «Да! женская душа должна в тени светиться», - утверждает Ростопчина. Роман окончен. Сон прерван... Законной женой Андрея Карамзина стала красавица Аврора Демидова, От тех драматических лет остались строки:

Прости же ты,
мой незабвенный!
Немое горе и в душе
Воспоминаний
ряд бесценный -
Вот все, что
остается мне!
Прости, прости!..
Одной мольбою,
Одним желаньем о тебе
Я буду докучать судьбе:
Чтобы избранная тобою
Любить умела бы как я...
Чтоб ты был счастлив без меня!

Трагическая гибель Карамзина, который добровольцем ушел на Крымскую войну, потрясла Ростопчину.

В феврале 1841 года, приехав в Петербург в отпуск, Михаил Лермонтов увидел уже не тоненькую черноглазую девочку, Додо Сушкову, а столичную знаменитость в полном расцвете своей красоты, литературной славы. Он увидел много пережившую женщину. Она тоже хорошо понимала, кто он на самом деле - офицер Мишель Лермонтов.

Им было о чем поговорить, что вспомнить, на что пожаловаться и чем утешить друг друга. Они были свои. Читали друг другу стихи, а позже Михаил Юрьевич просил свою бабушку Елизавету Алексеевну прислать новый ростопчинский томик ему в Пятигорск.

Отпуск его пролетел быстро. Надо было собираться на Кавказ, и Лермонтов говорил Додо, что предчувствует свою скорую смерть. У той сжималось сердце, но она не подавала виду. Даже подтрунивала над его мнительностью. «Он вернется невредим...» Эта строчка из стихов Ростопчиной, написанных под впечатлением мрачных дум поэта, звучит как заклинание. «Я одна из последних пожала ему руку», - вспоминала она. Думала - до встречи. Оказалось - на вечную разлуку.

Тогда, уходя, у самого порога он протянул Додо альбом, куда вписал посвященное ей стихотворение.

Я верю: под одной звездою
Мы с вами были рождены
Мы шли дорогою одною,
Нас обманули те же сны.
Предвидя вечную разлуку,
Боюсь я сердцу волю дать
Боюсь предательскому звуку
Мечту напрасную вверять...

…Летом 1857 года Ростопчины, отдыхая в своей подмосковной усадьбе
Вороново, навестили соседей. За ужином домашний врач хозяев, сидевший
напротив Евдокии Петровны, обратил на нее особое внимание, а по
окончании вечера просил кого-нибудь из близких людей предупредить
Ростопчина: «Его жена опасно больна."

И напоследок судьба еще раз улыбнулась Ростопчиной, подарив одну и
последнюю из тех знаменательных встреч, которые особыми вехами отмечали
этапы ее биографии. Евдокия Петровна, всегда дорожившая знакомством с
людьми, одаренными умом, талантом и оригинальностью характера, давно
переписывалась с Александром Дюма.

Узнав, что писатель путешествует по
России, она, не скрывая своей болезни, написала ему о том, что хотела бы
повидаться.

Много позже в «Русской старине» за 1882 год были опубликованы строки
Дюма о Ростопчиной, «об уме этого милого, остроумного и поэтического
друга одного дня, воспоминание о котором я сохраню во всю жизнь». При
той встрече она покорила его. Казалось, впереди нет ни тягот, ни боли,
ни небытия, а только свет и радость да голубизна августовского, еще
летнего московского неба над головой.

Долго следующее письмо от Ростопчиной искало писателя-путешественника по
России. Он, любуясь Кавказом, получил его уже в конце декабря 1858
года.
Евдокии Ростопчиной уже не было в живых.