РОССИЯ- ЭТО СУДЬБА. ОНИ СМЕНИЛИ ЭМИГРАЦИЮ НА ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ В СССР

Поэтесса Марина Цветаева. «Отверженная эмиграцией»

Судьбу Марины Цветаевой многие считают в некотором роде эталонной: «Посмотрите, как сталинский СССР погубил величайшего поэта!» При этом часто ссылаются на её собст­венные слова, записанные в 1940 г.: «Я уже год примеряю смерть».

На первый взгляд всё сходится. И знаменитое заявление поэтессы: «Прошу принять меня в качестве посудомойки в открывающуюся столовую Литфонда». И её довольно пафосную речь, произнесённую в эмиграции по поводу возможного возвращения в СССР: «Когда я вернусь, то буду с преследуемыми, а не с преследователями. С жертвами, а не с палачами». И арест дочери, и арест мужа. И закономерный финал — петля и смерть 31 августа 1941 г. Действительно — довели человека.

Но если подумать, то советская власть здесь ни при чём. Это как раз тот случай, когда хрен ничуть не слаще редьки. «22 октября в 7 утра ко мне явились и произвели продолжительный обыск... Затем в течение многих часов меня допрашивали...» Это где и о чём? Москва, «кровавые палачи» НКВД? Нет. Париж, Сюрте Насьональ, французская служба безопасности. Мужа Марины Цветаевой,Сергея Эфрона, подозревали в причастности к политическому убийству. Под пресс попала и ни в чём не виноватая поэтесса.

Она уехала из России в 1922 г., вернулась в 1939-м. 17 лет эмиграции, и только первые 2-3 года можно считать относительно благополучными. Дальнейшее можно отследить по дневниковым записям самой Цветаевой, причём брать любой год — беспросветность и мрак не зависят от даты. «Квартал, где мы живём, ужасен, точно из бульварного романа про трущобы» (1925 г.), «Живём в долг в лавочке» (1930 г.), «По нашим средствам мы должны жить под мостом» (1931 г.), «Мы в полной нищете, за квартиру не плачено, печататься негде» (1932 г.).

Что-то похожее на прозрение появляется несколько позже. Примерно года за 3 до решения вернуться на Родину: «Эмиграция меня не любит. Парижские дамы меня терпеть не могут за независимый нрав. А в Москве у меня хоть круг настоящих писателей, не обломков. Наконец, природа, просторы...»

Вернувшись, она снова оказалась никому не нужна. Но говорить о том, что до с­амоубийства поэтессу довели власть или арест мужа и дочери, не совсем справедливо. Мысли о таком финале приходили к ней постоянно. Вот фрагмент её письма сестре Анастасии: «Только бы не оборвалась верёвка. А то недовеситься — гадость, правда?» Письмо было написано в 1910 г., в той самой «России, которую мы потеряли». Цветаевой было тогда 17 лет.

Генерал Алексей Игнатьев. «Граф-предатель»

25 октября 1941 г. — не самый лучший момент для анонсов книжных новинок. Гитлеровцы у стен Москвы, офицеры вермахта рассматривают в полевые бинокли Кремль. Но вот о чём сообщает пресса того дня. Газета «Известия»: «Тревожные дни, нависшие над фронтовой Москвой, ни на один день не прекращают духовной жизни города... Быстро расходятся только что вышедшие воспоминания генерал-майора Игнатьева «50 лет в строю».

Кто такой этот Игнатьев? Почему в СССР, находящемся на грани военной катастрофы, так популярна его книга? И, кстати, подумаем над названием. 50 лет — выходит, что этот Игнатьев начал служить в 1891 г. Значит, царский офицер. С чего бы «белогвардейской сволочи» такая честь?

А ведь Алексей Алексеевич был не просто царским офицером. Дворянин с родословной длиной почти в семь столетий. Среди его дальних родственников числится митрополит Алексий, правивший Московским княжеством в середине XIV в. и признанный святым в 1428 г. Прадед Игнатьева — герой Отечественной войны 1812 г. В общем, аристократ. Белая кость, голубая кровь. И его книга выходит в пролетарском государстве. Не бывает!

Тем не менее это факт. Как и то, что Алексей Игнатьев может быть занесён в любую книгу рекордов как дважды генерал-майор. Впервые он получил большую звезду на погоны в сентябре 1917 г., будучи офицером Генштаба Императорской армии. И вторично был представлен к этому званию в 1940 г., но уже как офицер Рабоче-крестьянской Красной армии.

А в промежутке было многое. Офицер Игнатьев работал в Париже — курировал закупки вооружения и боеприпасов для России, серьёзно завязшей в Первой мировой войне. После Февральской революции и отречения Николая II он публично произнёс фразу, которая взбесила очень многих: «Царь нарушил клятву, данную в моём присутствии под древними сводами Успенского собора при короновании. Русский царь отрекаться не может». Но это были только цветочки. В 1924 г., почти сразу после установления отношений между СССР и Францией, Игнатьев нанёс визит советскому полпреду в Париже Леониду Красину. О чём именно они говорили — бог весть. Но результат впечатлил всех.

Игнатьев распоряжался деньгами Российской империи, выделенными на закупки. После революции он переоформил банковские счета на своё имя и свёл их в один, но очень большой — 225 млн золотых франков. Чтобы был понятен масштаб, лучше перевести эту сумму не в нынешние рубли или доллары, а в золото из расчёта один франк — 0,774 г. Получается, что Игнатьев владел золотом общим весом 174 тонны 150 кг. Теоретически он мог бы распорядиться им как угодно — средств хватало даже на небольшой, но комфортный остров. Но вышло иначе. Аристократ и белогвардеец отдал всю сумму молодому советскому государству. Всю, до единого сантима! Взамен просил одного: «Лучшей наградой для меня будет советский паспорт, возможность вернуться на Родину и вновь служить России».

Из-за этого его прокляла мать: «На мои похороны даже не являйся». Из-за этого в него стрелял родной брат — пуля пробила фуражку в сантиметре над головой. Из-за этого он был вынужден до 1937 г. жить в советском торгпредстве — слишком много было желающих убить «красного графа». Но сам Игнатьев был другого мнения. В том же 1937 г. он попал на парад, посвящённый 1 Мая. «Я оказался на брусчатой мостовой Красной площади, за малиновым бархатным канатом у Мавзолея. Какая честь! Какая честь!»

Он уезжал в СССР, сопровождаемый проклятиями и пожеланиями «сгинуть в красных лагерях». Но вышло по-другому. Генерал-майор, ветеран Великой Отечественной войны и командор ордена Почётного легиона Алексей Игнатьев умер в Москве в 1954 г.

Композитор Сергей Прокофьев — «Национал-большевик»

По правде говоря, Сергей Прокофьев эмигрантом никогда не был. Он выехал из революционной России вполне законно, сопровождаемый разве что недоумениемнародного комиссара просвещения Анатолия Луначарского: «Сергей Сергеевич! Неужели вам здесь мало свежего воздуха, что вы так захотели на Тихий океан?»

Путь композитора из молодой Советской России оказался и впрямь необычен. Вместо того чтобы рваться в Париж или Берлин, Прокофьев едет в противоположном направлении — в Токио. Причём через всю Сибирь. Заметим: дело происходит весной 1918 г. Путешествие на поезде в разгар Гражданской войны само по себе внушает уважение. Впрочем, конечным пунктом была не Япония, а США. Да и мотивы Прокофьева схожи с точкой зрения многих эмигрантов: «Ехать в Америку! Конечно! Здесь — закисание, там — жизнь ключом. Здесь — резня и дичь, там — культура. Здесь — жалкие концерты в Кисловод­ске, там — Нью-Йорк, Чикаго. Колебаний нет». Подобные убеждения считались тогда (а у многих — и сейчас) хорошим тоном. Так что приём Проко­фьеву в эмиграции оказали достойный: мол, нашего полку прибыло. Более того, нашлись люди, которые по­спешили разыграть эту карту: «Величайший композитор современности бежал из Совдепии».

Впоследствии те же самые люди замерли в недоумении. Да, Прокофьев неоднократно насмехался над Совет­ской Россией и в разговорах презрительно именовал её «Большевизией». Но с середины 20-х кое-что поменялось. Композитор, как ни странно это звучит, увлекался политикой, водил дружбу с видными представителями любопытного движения, что зародилось в редакции журнала «Смена вех», которые называли себя то евразийцами, а то и национал-большевиками. Они считали, что Сталин совершил крутой поворот от революции к строительству сильной Советской империи. Видимо, это пришлось Прокофьеву по душе — в 1933 г. он вернулся в СССР.

«С принципами он был не в ладах, — вспоминал о жизни композитора в Союзе пианист Святослав Рихтер. — Вполне мог написать музыку на заказ: например, “Здравицу” — заказанную ему к очередному юбилею Сталина хвалебную оду». Возможно. Но ведь музыка-то, пусть и к словам «Сталину слава, отцу всех народов!», по-настоящему хороша. А насчёт принципов сам Прокофьев отозвался так: «Сталин? Какой Сталин? Ну да... А почему бы и нет? Я всё умею, и даже такое». Более того — в 1948 г., когда Жданов на cовещании композиторов громил Шостаковича, Мураделии Прокофьева за «формализм в музыке», сам Сергей Сергеевич то смотрел в окно, то беседовал с соседом, ни в грош не ставя докладчика, от которого зависела его дальнейшая судьба. Впрочем, как показала жизнь, не очень-то и зависела. Обласканный властью шестикратный лауреат Сталинской премии, автор известной всем кантаты «Александр Невский» («Вставайте, люди русские!») умер в один день с «вождём всех народов», 5 марта 1953 г.

Художник Иван Билибин. «Сказка на деньгах»

С произведениями этого художника мы не расстаёмся никогда. Желающие могут провести эксперимент. Для этого надо всего лишь извлечь из кармана или кошелька монету или купюру любого достоинства и найти на ней слова «Банк России». Аккурат над ними будет двуглавый орёл.