lera_komor (lera_komor) wrote,
lera_komor
lera_komor

Category:

"КТО БЛИЗ НЕБЕС, ТОТ НЕ СРАЖЕН ЗЕМНЫМ..." ВНОВЬ О НЕМ: М.Ю.ЛЕРМОНТОВ

 
В минувший год, пышно отметив двухвековой юбилей великого русского Поэта, отдав дань памяти, ныне Москва вспоминала его тихо, в полголоса...

Вспомню и я... что никогда не забывается... Вышла из метро у Красных ворот (которых нет), представила дом генерала Толя, в три этажа, пережившего нашествие Наполеона, где в 1814 году, в ночь со 2 на 3 октября, хрупкая, болезненная, юная Мария Михайловна родила предначертанного Богом гениального мальчика...

Крестили младенца по-православному обычаю на 8 день в церкви Трех Святителей (которой нет), нарекли в честь деда Михаила Васильевича, по настоянию бабушки...

35703_20150805_195829 (700x530, 247Kb)

Ничего не сохранилось, только, устремленный в небеса, памятник... обреченный на одиночество Лермонтов стынет на пронзительном ветру...



Лермонтов горячо любил Москву, она занимала особое место в пламенном сердце поэта, и Москва помнит своего гениального, межвременного, трагического и прекрасного, преступно убиенного, в молодые годы отошедшего в Вечность, великого русского Поэта - Михаила Юрьевича Лермонтова...

Поверьте, стоит прогуляться осенним днем по московским адресам, которые преданно хранят Память о нем...


Туман...Тамань... Пустыня внемлет Богу...
Как далеко до завтрашнего дня!..
И Лермонтов один выходит на дорогу,
Серебряными шпорами звеня.. 


Да, 14 октября было уместно вспомнить прекрасные стихи Г.Иванова:

Мелодия становится цветком,
Он распускается и осыпается,
Он делается ветром и песком,
Летящим на огонь весенним мотыльком,
Ветвями ивы в воду опускается...

Проходит тысяча мгновенных лет
И перевоплощается мелодия
В тяжелый взгляд, в сиянье эполет,
В рейтузы, в ментик, в "Ваше благородие"
В корнета гвардии - о, почему бы нет?..

Туман... Тамань... Пустыня внемлет Богу.
- Как далеко до завтрашнего дня!..

И Лермонтов один выходит на дорогу,
Серебряными шпорами звеня.
 

Конечно же, о судьбе Лермонтова нельзя думать без грусти – сколько печального было в его короткой жизни…Но было немало и светлых впечатлений, которые он “в звонкий стих переливал”. Как поэт – поэта, во многом понял его Брюсов:

Казался ты и сумрачным, и властным,
Безумной вспышкой непреклонных сил,
Но ты мечтал об ангельски-прекрасном,
Ты демонски-мятежное любил!

Ты никогда не мог быть безучастным,
От гимнов ты к проклятиям спешил
И в жизни верил всем мечтам напрасным:
Ответа ждал от женщин и могил!

Но не было ответа. И угрюмо
Ты затаил, о чем молчала дума
И вышел к нам с усмешкой на устах.

И мы тебя, поэт, не разгадали,
Не поняли младенческой печали
В твоих как будто кованых стихах!

Конечно, обидно, что так мало, так сказать, вещественной памяти осталось в Москве, которую Лермонтов так любил – но, возможно, не все знают, что сохранился дом, где он жил с 1829-го по 1832-й годы. Бабушка поэта снимала этот дм у купчихи Черновой, и они жили там, когда Лермонтов учился в пансионе при Московском университете, а затем и в самом университете, до переезда в Петербург. Теперь там музей. Расположен он в центре – достаточно свернуть с шумного Нового Арбата вглубь за Дом книги на тихую, соответственно названию, Малую Молчановку.

i_056 (600x421, 199Kb)

Удивительно, но сохранился даже сад вокруг этого небольшого особняка. К сожалению, подлинной
обстановки в доме не осталось, но она воссоздана не просто в духе того времени, а по описаниям современников.

2950819_large (700x525, 360Kb)

В доме очень уютная атмосфера, сотрудники музея – большие
энтузиасты. И представлены подлинные семейные портреты, в том числе портрет Лермонтова в детстве, написанный крепостным мастером. Как бы предвидя судьбу мальчика, 
художник изобразил его со свитком в руке.

151-2 (700x466, 197Kb)

Может быть, душа поэта иногда навещает этот домик, заглядывает в комнатку в мезонине, задумчиво смотрит на свои рукописи, на журнал ”Атеней”, где было впервые 
опубликовано его стихотворение…

229731.900x900p (700x466, 182Kb) 

Из книги любимой ученицы Н.Гумилёва Ирины Одоевцевой "На берегах Невы":

"... Какое сегодня число? — неожиданно прерывает молчание Гумилев.
— 15-ое октября, — с недоумением отвечаю я.
Гумилев не в пример очень многим, — ведь календарей больше нет, — всегда точно знает, какое сегодня число, какой день недели и даже определяет время без помощи часов.
— А что случилось в ночь с 14 на 15 октября 1814 года? — спрашивает он.
Я растерянно мигаю. Это мне не известно. Наверно что-нибудь касающееся Наполеона. Ватерлоо? Отречение? Или вступление русских войск в Париж? Но почему в ночь на 15-ое? Нет, русские войска вступили в Париж днем и кажется весной…
— Не знаете? Событие, касающееся непосредственно нас с вами.
— Ватерлоо? — Вступление русских войск в Париж? — предлагаю я неуверенно.
Гумилев смеется.
— С каких это пор армия вас непосредственно касается? Нет, нет, совсем нет. Бросьте проявлять ваши исторические познания, которые у вас, кстати, слабы. Слушайте — и запомните — он вынимает правую руку, засунутую в левый рукав дохи, как в муфту, и подняв длинный указательный палец, произносит: — Слушайте и запомните! В ночь на 15-ое октября 1814 года родился Михаил Юрьевич Лермонтов. — И вам стыдно не знать этого.
— Я знаю, — оправдываюсь я, — что Лермонтов родился в 1814 году, только забыла месяц и число.
Этого нельзя забывать, — отрезает Гумилев. — Но и я тоже чуть было не прозевал. Только полчаса тому назад вспомнил вдруг, что сегодня день его рождения. Бросил перевод и побежал в Дом Литераторов за вами. И вот — он останавливается и торжествующе смотрит на меня. — И вот мы идем служить по нем панихиду!
— Мы идем служить панихиду по Лермонтове? — переспрашиваю я.
— Ну да, да. Я беру вас с собой оттого, что это ваш любимый поэт. Помните, Петрарка говорил: «Мне не важно, будут ли меня читать через триста лет, мне важно, чтобы меня любили».
Да, Гумилев прав. Я с самого детства и сейчас еще больше всех поэтов люблю Лермонтова. Больше Пушкина. Больше Блока.
— Подумайте, — продолжает Гумилев, — Мы с вами наверно единственные, которые сегодня, в день его рождения, помолимся за него. Единственные в Петербурге, единственные в России, единственные во всем мире… Никто, кроме нас с вами, не помянет его… Когда-то в Одессе Пушкин служил панихиду по Байрону, узнав о его смерти, а мы по Лермонтову теперь.
Мы входим в Знаменскую церковь...
— Подождите меня, — шепчет Гумилев — я пойду поищу священника...
Он, наконец, возвращается. За ним, мелко семеня, спешит маленький, худенький священник, на ходу оправляя должно быть наспех надетую на штатский костюм — рясу. «Служителям культа» рекомендуется теперь, во избежание неприятностей и насмешек, не носить «спец-одежду» за стенами церкви.
— По ком панихида? По Михаиле? По новопреставленном Михаиле? — спрашивает он.
— Нет, батюшка. Не по новопреставленном. Просто по болярине Михаиле.
Священник кивает. Ведь в церкви, кроме нас с Гумилевым и нищенок-старух никого нет и значит можно покойника величать «болярином».
Гумилев идет к свечному ящику, достает из него охапку свечек, сам ставит их на поминальный столик перед иконами, сам зажигает их. Оставшиеся раздает старухам.
— Держите, — и Гумилев подает мне зажженную свечку.
Священник уже возглашает:
— «Благословен Бог наш во веки веков. Аминь»…
Гумилев, стоя рядом со мной, крестится широким крестом и истово молится, повторяя за священником слова молитвы. Старухи поют стройно, высокими надтреснутыми, слезливыми голосами...
— «Со святыми упокой»…
Гумилев опускается на колени и так и продолжает стоять на коленях до самого конца панихиды.
Но я не выдерживаю. Каменные плиты так холодны.
Я встаю, чувствуя, как холод проникает сквозь тонкие подошвы в ноги, поднимается до самого сердца. Я напрасно запрещаю себе чувствовать холод.
Я тоже усердно молюсь и крещусь. Конечно, не так истово, как Гумилев, но все-же «от всей души».
— «Вечная память»… — поют старухи и Гумилев, неожиданно, присоединяет свой глухой деревянный детонирующий голос к их спевшемуся, стройному хору.
Гумилев подходит ко кресту, целует его и руку священника, подчеркнуто-благоговейно.
— «Благодарю вас, батюшка!»
Должно быть, судя по радостному и почтительному — «Спасибо!» священника, он очень хорошо заплатил за панихиду.
Он «одаривает» и хор — каждую старуху отдельно — «если разрешите». И они «разрешают» и кланяются ему в пояс.
Делает он все это с видом помещика, посещающего церковь, выстроенную на его средства и на его земле.
— Ну, как, вы замерзли совсем? — осведомляется он у меня уже на улице.
Я киваю.
— Замерзла совсем.
— Но все-таки не жалеете, рады, что присутствовали на панихиде по Лермонтове? — спрашивает он.
И я отвечаю, совершенно искренно:
— Страшно рада!
— Ну, тогда все отлично. Сейчас пойдем ко мне. Я вас чаем перед печкой отогрею.
Он берет меня под руку и мы быстро шагаем в ногу.
— Ведь еще не кончено празднование дня рождения Лермонтова. — говорит он. Главное еще впереди.
Мы сидим в прихожей Гумилева перед топящейся печкой...
Прихожая маленькая, тесная, теплая. В нее из холодного, необитаемого кабинета перенесены зеленый диван и два зеленых, низких кресла. Электрический матовый шар под потолком редко зажигается. Прихожая освещается пламенем не перестающей топиться печки. От этого теплого красноватого света она кажется слегка нереальной, будто на наполняющую ее:
Предметов жалких дребедень
Ложится сказочная тень…
будто:
…Вот сейчас выползет черепаха,
пролетит летучая мышь…
Но раз запрещено цитировать стихи, кроме лермонтовских, я произношу эти строчки мысленно про себя. Тем более, что они принадлежат мне.
Он говорит серьезно:
— Лермонтов ведь с детства любил Кавказ. Всю жизнь. И на Кавказе погиб. Ему было всего десять лет, когда он впервые увидел Кавказ. Там же он пережил свою первую влюбленность.
Он задумывается.
— Не странно ли? И я тоже мальчиком попал на Кавказ. И тоже на Кавказе впервые влюбился. И тоже не во взрослую барышню, а в девочку. Я даже не помню, как ее звали, но у нее тоже были голубые глаза и светлые волосы. Когда я наконец осмелился сказать ей «Я вас люблю», она ответила — «Дурак»! и показала мне язык. — Эту обиду я и сейчас помню. Он взмахивает рукой, будто отгоняя муху...
- Как хорошо, что нам удалось отслужить панихиду! Как ясно, как светло чувствуешь себя после панихиды. Будто вдруг приподнялся край завесы, отделяющий наш мир от потустороннего, и оттуда на короткое мгновение блеснул нетленный свет. Без нее я вряд ли сумел и смог бы сказать вам все то, что скажу сейчас.
— Оттого, — продолжает он, — что у нас, — у вас и у меня — открылось сердце. Не только ум, но и сердце, навстречу Лермонтову.
Он встает, выходит в спальню и возвращается, неся несколько книг. Он сбрасывает их прямо на пол возле своего кресла.
— О Лермонтове. Они мне сегодня понадобятся. Ведь вы, хотя он и ваш любимый поэт, ровно ничего не знаете о нем, как, впрочем, почти все его поклонники. Сколько трудов о Пушкине и как их мало о Лермонтове. Даже не существует термина для изучающих Лермонтова. Пушкинисты — да, но лермонтовисты звучит странно. Лермонтовистов нет, и науки о Лермонтове еще нет, хотя давно пора понять, что Лермонтов в русской поэзии явление не меньшее, чем Пушкин, а в прозе несравненно большее. Вы удивлены? Я этого еще никогда не говорил вам? Да. Не говорил. И вряд ли когда-нибудь скажу или напишу в статье. И все же — это мое глубокое, искреннее убеждение. Он усаживается снова в кресло.
— Мы привыкли повторять фразы вроде «Пушкин наше все»! «Русская проза пошла от Пиковой Дамы». Но это, как большинство прописных истин, неверно.
Русская проза пошла не с «Пиковой Дамы», а с «Героя нашего времени». Проза Пушкина настоящая проза поэта, сухая, точная, сжатая. Прозу Пушкина можно сравнить с Мериме, а Мериме ведь отнюдь не гений. Проза Лермонтова чудо. Еще большее чудо, чем его стихи. Прав был Гоголь, говоря, что так по-русски еще никто не писал…
Перечтите «Княжну Мери». Она совсем не устарела. Она могла быть написана в этом году и через пятьдесят лет. Пока существует русский язык, она никогда не устареет.
Если бы Лермонтов не погиб, если бы ему позволили выйти в отставку!..
Ведь он собирался создать журнал и каждый месяц — понимаете ли вы, что это значит? — каждый месяц печатать в нем большую вещь!
Гумилев достает портсигар и закуривает...

Через два часа Гумилев провожает меня домой, держа меня под руку.
Уже поздно и мы спешим.
— Да перестаньте же плакать! — недовольно говорит Гумилев. — Перестаньте! У вас дома вообразят, что я вас обидел. Кто вам поверит, что вы разливаетесь по Лермонтову. Вытрите глаза. Можно подумать, что он только сегодня умер и вы только сейчас узнали об этом.
Он протягивает мне свой платок и я послушно вытираю слезы. Но они продолжают течь и течь...
— Я не могу, не могу. Мне так больно, так жаль его!..
Он останавливается и нагнувшись близко заглядывает в мои плачущие глаза.
— А знаете, если загробный мир на самом деле существует и Лермонтов сейчас видит, как вы о нем плачете, ему наверно очень приятно, — и помолчав прибавляет потеплевшим, изменившимся голосом: — Вот я бранил вас, а мне вдруг захотелось, чтобы через много лет после моей смерти какое-нибудь молодое существо плакало обо мне так, как вы сейчас плачете. Как по убитом женихе… Очень захотелось..."
 

via

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments